Матушка Альберта поправила на голове ночной колпак и смахнула невесть откуда взявшиеся слезы.
Сны ее пахли свежей травой, водой и яблоками, юностью - той, что осталась далеко-далеко, в другом времени и краю. В этих снах пели и танцевали, играли на барабанах и флейтах, в них было так весело, как больше никогда не будет. Глупые сны, злые. Оттого матушка Альберта проснулась, подскочила, словно сердце кольнуло.
Сны рассеялись. А музыка осталась.
Матушка Альберта подошла к окну и распахнула ставни, впуская в комнату ночной воздух. Жара середины лета сделала его душным, неприятным, но сейчас что-то поменялось. Словно ветер подул с полей и из лесов, со стороны реки, и стало вдруг свежее.
На флейте играли за рекой. Простенькая мелодия, очень, но за душу брала.
Было в ней что-то такое, правильное, колкое. То, от чего в памяти вдруг встал зеленый луг, ленты и костры, и теплая рука, и танец вокруг огней, быстрый, жаркий.
Матушка Альберта зевнула и решила, что можно не закрывать ставни. Пусть их.
Юный лорд Роко проснулся в слишком огромной для него спальне и уставился в темноту. Он испугался - что было позором для мальчика, обладавшего семью именами и домашним прозвищем и желающего получить в подарок на свое семилетие пони. Но, как полагается сыну лорда, Роко заставил себя посмотреть в лицо своим страхам.
Темнота спальни молчала в ответ.
Она размыла очертания предметов, как мутная вода городского рва, и Роко не сразу понял, где стул, где комод, а где окна. Он лежал на белоснежных простынях, чуть влажных от пота - такой жаркой выдалась ночь, голова тонула в пене кружев, а сам Роко терялся в этой огромной, пустой кровати, наследстве дедушки, такого же почтенного лорда.
Во сне у Роко был пони, маленький лук и деревянный меч, рукоять которого украшали искусные узоры. Он мчался навстречу судьбе и подвигу, куда-то за озеро, правил лодкой, выслеживал дракона и танцевал на балу с прекрасной феей. Слуга феи, господин в зеленом плаще, играл на флейте.
Эта мелодия все еще звучала у Роко в голове, и от нее было так хорошо, что даже темнота показалась вдруг уютной и ласковой. В спальне вдруг запахло водой, ночным полем, фиалками. Роко перевернулся на другой бок, нашел прохладный кусочек подушки и прижался к нему щекой.
Его сон продолжился.
Фея улыбалась ему.
- Я рада, что вы вернулись, мой рыцарь! - сказала она.
Рваное ухо не спал. Он искал еду. Помойную кучу за трактиром сегодня заняли кошки, и Рваному уху - и другим крысам Скверного квартала - не досталось ничего. Кошек было слишком много, пришлось уйти.
Город не бедствовал, и даже в Скверном квартале можно было найти поживу: птенца или котенка, кусочек пирога, вывалянный в грязи, дохлого пса и сухую корку. Запахи переплетались и путались, Рваное ухо цеплялся за те, что обещали сытую жизнь, и состайники шли за ним.
Правое ухо у Рваного уха и правда было разодрано, но слух сохранило. Этот слух был прекрасным, мог различить писк цыплят за стенами человеческого жилья. Городская ночь состояла не только из запахов, но и из звуков - шепотков, кошачьих перекличек, человеческого топанья, шуршания хвостов, волочащихся за крысами. Сейчас к ним добавилось что-то еще.
Что-то, чему в мире Рваного уха не было названия.
Оно звало его, такое ласковое, оно звучало так же, как пахнет пшено или хлеб, или яблоки, сваленные в огромную кучу, или запасы сыра в кладовой у купца.
Рваное ухо доверился - и взял след, встал на путь и шел по нему: вдоль городских улиц, по темным подземным ходам наружу, ко рву, грязному, заросшему тиной, куда-то туда, где ров переходил в реку.
Стая шла за ним - и за этим звуком.
Они тоже слышали.
Они тоже верили.
Никса Тростник расчесывала зеленоватые волосы гребнем из серебра - он лежал на дне много лет и был ее законной добычей. Она сидела у корней ивы, старой, разросшейся - длинные ветви почти касались воды. Здесь жила никса Селье, сестра Тростника, темноглазая и темноволосая, бледная, как утопленник.
Селье вынырнула из воды.
- Играет, - сказала она.
Тростник лишь кивнула.
Чуть выше по течению, там, где над рекой изгибался каменный мост, по которому давно никто не ездил - новый построили ближе и лучше - сидел человеческий мальчишка. Не было у него ни прекрасных золотых волос, ни зеленых глаз, выдающих волшебство в крови, - только старая шляпа, давно ставшая бурой, как осеннее болото, и флейта.
Такая флейта, что знай мальчишка, что к нему попало, сошел бы с ума. Но он не знал.
Колдовство флейты разлилось над рекой и выманило из воды никс. Оно же заманило в реку городских крыс - Тростник чувствовала, как они барахтаются, из последних сил надеясь добраться до того, что флейта им обещает.
Тростник не была доброй никсой, но злой тоже не была: она попросила воду пощадить бедняжек. Поддержать их прежде, чем маленькие лапки устанут.
Гниющие на дне хвостатые тела Тростнику не нравились.
- Хорошо играет, - сказала Селье.
Он и правда играл хорошо. Неумело, но с чувством, словно флейта - и откуда она у него взялась? - решила тоже проявить милосердие и подарила мальчишке свой голос. Подсказывала, как правильно ставить пальцы, как выдыхать воздух, куда вести мелодию.
Он играл не потому что знал, что держит в руках. Не потому что учился владеть Её силой.
Он играл для себя. Ему нравилось.
Селье сложила руки на корне, торчащем из воды, и мечтательно улыбнулась.
Тростник отложила гребень.
И хорошо, что играет для себя, подумала она. Хорошо, что не знает, на что способен.
Мысль, что проще было бы утопить человеческое дитя прямо здесь, кольнула Тростник, но та отмахнулась от нее, как от надоедливой рыбки. Успеется. Пусть играет, пусть очаровывает крыс, никс и городских красавиц, пусть дарит им надежду, покой и радость. Пусть ведет за собой тех, кто им очарован.
Волшебные флейты знают, что им делать.
Захочет - сама его и убьет.
